Григорий Кащеев:
великан, вернувшийся к земле

В истории мировой борьбы много чемпионов, которые шли к славе всю жизнь. И только один, добившись её, развернулся и ушёл — не в трактир, не в антрепризу, не в тренеры, а обратно в деревню, к лошади и сохе. Григорий Кащеев, вятский крестьянин ростом за два метра, за несколько лет прошёл путь от ярмарочного балагана до чемпионата мира в Париже — и оставил арену на самом пике, когда афиши с его именем собирали полные цирки. В нашем зале славы он стоит особняком: богатырь, для которого сила была не ремеслом, а просто частью души — как земля, к которой он вернулся.

Оговоримся сразу: источники о Кащееве скупы. У него нет ни толстой биографии, ни собственных мемуаров, ни аккуратно подсчитанной турнирной таблицы. О нём остались осколки — строчки в афишах, абзацы в воспоминаниях товарищей по ковру, дореволюционные спортивные журналы, пожелтевшие снимки чемпионатов, где он возвышается над всеми на голову. По этим осколкам мы и восстанавливаем его историю — где-то точно, где-то по преданию, честно оговаривая, что легенда и факт здесь порой срослись намертво. Но даже сквозь скудость источников проступает фигура настолько цельная и настолько русская, что мимо неё пройти невозможно.

Великан с вятской пашни

Он родился в 1863 году в глухой деревне Вятской губернии, в обычной крестьянской семье — где никто и никогда не слышал ни о какой французской борьбе. Вятская земля тех лет — это дальний северо-восток Европейской России: суровые зимы, тощие подзолистые почвы, лес да пашня, редкие ярмарки по уездным городкам. Люди здесь росли крепкими и молчаливыми, привыкшими к тяжёлому труду и немногословию. Необычным в деревне был только он сам: парень вымахал за два аршина с лишним — современники называли рост около двух метров восемнадцати сантиметров, и в любой избе ему приходилось складываться едва ли не пополам, чтобы пройти в дверь.

По преданию, своего роста Гриша в молодости стеснялся. На сельских сходах он вставал позади всех, сутулился, прятал за спину огромные ладони, в которых полностью исчезала чужая рука. Дети смотрели на него снизу вверх, как на живую диковину; девки посмеивались; мужики поначалу задирали — а потом переставали, потому что связываться с этакой громадиной было себе дороже. Великан рос тихим и добрым — из той породы очень сильных людей, которые именно от избытка силы становятся особенно кроткими: им нечего доказывать и некого бояться.

Сила его была под стать росту — и совершенно будничная, крестьянская, без всякой циркачёвской позы. Как рассказывали земляки, он в одиночку вскидывал на телегу мешки, которые обычно таскали вдвоём; выдирал из земли молодые берёзки, когда хотелось «размяться»; ставил на место сползший с оси воз, подхватив его под днище, будто корзину. Лошадь в хозяйстве он берёг: где можно было впрячься самому, впрягался сам, и соседи божились, что видели, как Гриша тянул застрявшую подводу наравне с меринком, а то и вместо него. Так и жил бы этот тихий великан до старости, пахал бы свой надел, растил хлеб — если бы однажды в вятские края не заехал бродячий цирк.

Афиша на заборе

Чтобы понять, что произошло дальше, надо представить себе эпоху. На рубеже XIX и XX веков по России катилась настоящая волна увлечения силой. В каждом мало-мальском городе с ярмаркой ставили балаган или цирк-шапито, и гвоздём программы почти всегда был силач: человек, который на глазах у публики рвал цепи, гнул кочерги, ломал подковы, поднимал гири и лошадей, а под конец вызывал любого желающего из зала — поборемся! Победишь борца — получишь приз. Это была не совсем ещё борьба в спортивном смысле, а зрелище, ярмарочное чудо, но именно из этих балаганов вырастали будущие чемпионы мира.

По преданию, в начале 1900-х по уездным городам как раз гастролировал профессиональный силач — из тех артистов, что рвали цепи и вызывали на поединок публику. На одном из представлений из толпы поднялся мужик, которому не нужно было даже вставать на цыпочки, чтобы смотреть на сцену поверх голов зрителей. Артист, увидев Кащеева вблизи, обомлел: перед ним стоял человек, рядом с которым сам силач казался подростком. И вместо поединка — а какой тут поединок! — он предложил великану работу.

Так немолодой уже крестьянин, впервые в жизни уехавший из родных мест дальше уездного рынка, оказался на цирковых афишах. «Русский великан» ездил с труппой по сёлам и ярмаркам, ломал подковы, узлом завязывал железные полосы, держал на плечах помост, на который взбирались зрители. Публика ахала, дети визжали от восторга, сборы росли. Это был ещё не спорт — балаган, честный и наивный, из тех, что кормили артиста и веселили народ. Но именно там, под парусиновым куполом, среди керосиновых ламп и опилок, тихий вятский мужик впервые понял: его сила чего-то стоит. И у него хватило смелости на то, что казалось немыслимым для сорокалетнего крестьянина без всякой школы, — попробовать себя в настоящей борьбе, среди профессионалов.

Мужик, который клал чемпионов

Профессиональная арена встретила деревенского самородка без восторга. Одной силы для борьбы мало — а техники у Кащеева не было никакой. Французская борьба (так тогда называли греко-римскую) — это не размахивание кулаками и не перетягивание каната: это тонкая наука захватов, мостов, переводов, бросков через себя, где опытный борец средней силы кладёт на лопатки силача, не знающего приёмов. К тому же Кащееву было уже за сорок — возраст, в котором чемпионы обычно заканчивают карьеру, а не начинают её. Над огромным неуклюжим новичком поначалу, наверное, посмеивались.

Но великану повезло на людей. Его заметили и взяли под опеку мастера первой величины — по преданию, среди его наставников и старших товарищей называли Ивана Заикина, «короля железа» и будущую мировую знаменитость, и самого Ивана Поддубного, непобедимого «чемпиона чемпионов». Через этот круг Кащеев вошёл в число лучших борцов России и стал учиться французской борьбе с той же крестьянской основательностью, с какой прежде пахал: молча, без жалоб, схватку за схваткой, приём за приёмом. Он не был быстрым учеником — но он был упорным, а упорство на ковре в конце концов бьёт даже талант.

И упорство сработало. На больших чемпионатах в Петербурге, Москве, по крупным ярмаркам публика увидела картину, от которой газеты не могли опомниться: огромный мужик, ещё вчера ходивший за плугом, кладёт на лопатки титулованных профессионалов с громкими европейскими именами. Соперники в его руках выглядели подростками — рослые, крепкие борцы, и те терялись, когда великан просто накрывал их своей массой и медленно, неотвратимо, как пресс, доводил до туше. Зрители полюбили его особенной любовью — не как экзотическую диковину, а как своего: он и на ковре оставался деревенским, простым, без циркового лоска и заученных поз. А он, по натуре добродушный, будто извинялся за каждую победу — поднимал поверженного соперника, отряхивал, кивал публике и уходил, ссутулившись, словно ему было неловко за собственную силу.

Школа Поддубного

О тех годах приходится писать пунктиром: точных протоколов почти не сохранилось, и восстановить турнир за турниром невозможно. Но сама среда, в которую попал вятский великан, известна хорошо — и она многое объясняет. Русская профессиональная борьба начала XX века была явлением ярким и жёстким. Чемпионаты устраивались при цирках и длились неделями: борцы съезжались со всей Европы, выходили под звучными псевдонимами, боролись каждый вечер, а публика ходила «на своих» и «против чужих», как на футбол сто лет спустя.

Многое в этих чемпионатах было договорным, постановочным — антрепренёры заранее раскладывали, кто когда «ляжет», чтобы подогреть интерес и растянуть кассу. И на этом фоне особенно ценились те немногие, кого нельзя было ни купить, ни уложить по сговору, — борцы настоящей силы, которые побеждали честно. Именно к ним относились Поддубный и Заикин — и рядом с ними встал Кащеев. Его невозможно было «попросить лечь»: он и в жизни-то не умел хитрить, а на ковре тем более. Он просто боролся — и просто побеждал, потому что переспорить два метра восемнадцать сантиметров крестьянской силы не мог почти никто.

Русская пресса подхватила эту фигуру с восторгом. В стране, где спорт считался забавой господ и выпускников атлетических клубов, вдруг появился чемпион из самой народной толщи — крестьянин от сохи, поднявшийся к вершинам профессиональной борьбы. В нём видели живое доказательство того, что богатырская сила русской деревни не выдумка былин, а быль. О нём писали с гордостью, его сравнивали с героями сказок, его именем зазывали публику на чемпионаты. А сам он, кажется, так до конца и не понял, из-за чего столько шума: делал что умел, и всё.

Париж, 1908 год

Вершиной этого невероятного пути стал 1908 год. Вместе с товарищами по ковру — а по преданию, в той поездке были и Поддубный, и Заикин — Кащеев отправился в Париж, на большой международный чемпионат, куда съезжалась вся борцовская элита эпохи. Для человека, который ещё несколько лет назад не видел ничего дальше уездной ярмарки и парусинового шапито, сам этот город был другой планетой: бульвары, электрический свет, огромный цирк, публика во фраках, репортёры, фотографы. Легко представить, как терялся в этом блеске тихий вятский великан за кулисами — и как преображался, едва выходил на ковёр.

На ковре Париж не смутил его нисколько — там он был дома. Схватка за схваткой великан проходил соперников, и французская публика, поначалу смотревшая на русского мужика с любопытством, к финалу уже кричала ему вслед. Париж принёс Кащееву титул чемпиона мира 1908 года — и место в истории, которое не оспаривается уже больше века. По меркам той эпохи, когда «чемпионатов мира» по борьбе разные антрепренёры разыгрывали помногу и в разных городах, это было настоящее, весомое чемпионство: не ярмарочный приз, а победа на международной арене, среди сильнейших профессионалов Европы.

Русская пресса писала о парижском триумфе с гордостью и изумлением: впервые таких высот в профессиональной борьбе достиг не барин и не выпускник спортивного клуба, а вчерашний пахарь — первый борец из народа, поднявшийся на мировой уровень. Антрепренёры сразу почуяли золотую жилу и наперебой сулили великану горы денег: турне по Европе, ангажементы, долгосрочные контракты, заграничная слава. Казалось, дальше у Кащеева будет только громче, ярче, богаче. Дорога наверх была открыта настежь.

Земля сильнее славы

А дальше случилось то, чего профессиональная арена, кажется, не видела ни до, ни после. В самом зените славы Кащеев начал тосковать. По воспоминаниям товарищей по ковру, он всё чаще заговаривал о доме, о деревне, о пашне; жаловался, что цирк ему в тягость, что душно ему среди опилок, ламп и чужого шумного восторга. Он будто нёс свою славу как непосильный мешок — тот самый, что прежде играючи вскидывал на телегу, — и всё оглядывался на восток, туда, где осталась вятская изба и невспаханное поле.

По преданию, он прямо говорил и писал старшим товарищам, что всё равно бросит борьбу и уедет пахать землю. Ему не верили. От таких денег и такой славы не уходят — так не бывает, убеждали его; перебесишься, привыкнешь, войдёшь во вкус. Он не перебесился. Примерно через год после парижского триумфа великан отказался от контрактов, повернулся спиной к аренам, вернулся в родную деревню, прикупил на заработанное земли — и снова стал тем, кем был всегда: крестьянином. Снял сапоги чемпиона, надел лапти пахаря и вышел в поле. На недоумённые вопросы, зачем он променял мировую славу на соху, он, по преданию, отвечал просто: землю он любит больше, чем аплодисменты.

В этом поступке — весь Кащеев. Не гордыня, не каприз, не обида на кого-то. Просто человек знал, кто он и откуда, и слава не смогла его в этом переубедить. Он не презирал арену — он честно отдал ей несколько лет и честно взял то, что она дала. Но своим он считал не цирковой купол, а вятское небо над пашней. И когда пришлось выбирать, он выбрал землю — без надрыва, спокойно, как выбирают между чужим праздником и родным домом.

Последний год

Прожил Григорий Кащеев после возвращения недолго. Летом 1914 года, на пороге Первой мировой войны, великана не стало — ему был всего пятьдесят один год. Что именно свело его в могилу так рано, источники внятно не говорят; о последних годах его крестьянской жизни известно совсем мало — он словно растворился в той тишине, из которой когда-то ненадолго вышел на свет цирковых ламп. Известно лишь, что земля, к которой он так рвался, приняла его совсем скоро после того, как он к ней вернулся.

Спортивная Россия, узнав о смерти великана, простилась с ним с редкой теплотой. Дореволюционная спортивная печать писала о нём как о человеке особой породы: ушёл не просто силач, ушёл богатырь, который показал, что можно победить всех — и остаться собой, не заболеть славой, не разменять себя. В историю русской борьбы Кащеев вошёл именно этим — не длинным списком титулов, которого у него, по правде, и не было, а поступком и характером. Его помнят как чемпиона мира из вятской деревни и как единственного, кому родная земля оказалась дороже мировой славы.

Память о нём пережила и революцию, и советскую эпоху. В 1985 году на «Казахфильме» вышла спортивная драма «Знай наших!» — о дружбе борцов-чемпионов начала века и их триумфе в Париже; среди героев ленты, рядом с Иваном Поддубным, выведен и Григорий Кащеев. Так вятский великан, при жизни бежавший от чужого внимания, полвека спустя всё-таки вернулся на экран — уже как легенда, как часть большого предания о русской и всей нашей общей силе.

Хроника побед

• 1863 — родился в деревне Вятской губернии, в крестьянской семье; с юности поражал земляков ростом (около 218 см) и будничной, «хозяйственной» силой.
• Начало 1900-х — замечен гастролирующим цирковым силачом и приглашён на арену; выступает «русским великаном» на ярмарках и в балаганах.
• Середина 1900-х — переходит в профессиональную французскую (греко-римскую) борьбу; входит в круг лучших борцов России, среди его наставников и товарищей называют Ивана Заикина и Ивана Поддубного.
• 1900-е — на крупных чемпионатах в Петербурге и Москве кладёт на лопатки титулованных профессионалов; становится любимцем публики как «борец из народа».
• 1908 — Париж: выигрывает международный чемпионат и завоёвывает титул чемпиона мира по борьбе.
• Около 1909 — на пике славы отказывается от контрактов и добровольно уходит с арены, возвращается в родную деревню к крестьянскому труду.
• 1914 — умирает на 51-м году жизни; спортивная печать провожает его с редкой теплотой.

Достижения

• Чемпион мира по борьбе 1908 года (Париж).
• Победы над титулованными профессионалами на крупнейших чемпионатах России (Петербург, Москва).
• Первый борец крестьянского происхождения, поднявшийся до мирового уровня профессиональной борьбы.
• Один из самых высоких атлетов своей эпохи — около 218 см, «русский великан» цирковых афиш.
• Единственный чемпион своего времени, добровольно ушедший с арены на пике славы — обратно к крестьянскому труду.